Increase font size Default font size Decrease font size Narrow screen resolution Wide screen resolution Auto adjust screen size
OOPS. Your Flash player is missing or outdated.Click here to update your player so you can see this content.
You are here : Главная arrow Интервью arrow ТРЕТЬЕ ИНТЕРВЬЮ С ГОГОЛЕМ*.
ТРЕТЬЕ ИНТЕРВЬЮ С ГОГОЛЕМ*. Версия в формате PDF Версия для печати Отправить на e-mail
Рейтинг: / 0
ХудшаяЛучшая 
Написал Administrator   
21.02.2009

К 200-летию Н.В. Гоголя 

Журнальная литература, эта живая, свежая, говорливая, чуткая литература, так же необходима в области наук и художеств, как пути сообщения для государства, как ярмарки и биржи для купечества и торговли. Она ворочает вкусом толпы, обращает и пускает в ход всё выходящее наружу в книжном мире, и которое без того было бы, в обоих смыслах, мертвым капиталом. Она — быстрый, своенравный размен всеобщих мнений, живой разговор всего теснимого типографскими станками; ее голос есть верный представитель мнений целой эпохи и века, мнений, без нее бы исчезнувших безгласно. Она волею и неволею захватывает и увлекает в свою область девять десятых всего, что делается принадлежностью литературы. Сколько есть людей, которые судят, говорят и толкуют потому, что все суждения поднесены им почти готовые, и которые сами от себя вовсе не толковали бы, не судили, не говорили. 
  Итак, журнальная литература, во всяком случае, имеет право требовать самого пристального внимания.

                                                                                                                              Н.В. Гоголь.
М.В.: Почему вдруг в середине 30-х годов так остро встал вопрос о литературных журналах? Поскольку в Грозном выходит сегодня не один солидный журнал, наверное, есть смысл поговорить об этом подробнее.
Н.В.: Читатели имели полное право жаловаться на скудость и постный вид наших журналов: «Телеграф» давно потерял тот резкий тон, который давало ему воинственное его положение в отношении журналов петербургских; «Телескоп» наполнялся статьями, в которых не было ничего свежего, животрепещущего. В это время книгопродавец Смирдин, давно уже известный своею деятельностью и добросовестностью, который один только, к стыду прочих недальнозорких своих товарищей, показал предприимчивость и своими оборотами дал движение книжной торговле, — книгопродавец Смирдин решился издавать журнал обширный, энциклопедический, завоевать всех литераторов, сколько ни есть их в России, и заставить их участвовать в своем предприятии… С выходом же первой книжки публика ясно увидела, что в журнале господствует тон, мнения и мысли одного, что имена писателей, которых блестящая шеренга наполнила полстраницы заглавного листка, взята была только напрокат, для привлечения большего числа подписчиков.
М.В.: Разве эта «блестящая шеренга» писателей не догадывалась, что распорядителем журнала станет профессор арабской словесности г. Сенковский, который потянет за собой редактора аж двух журналов («Северной пчелы» и «Сына отечества») г. Греча?  
Н.В.: Главным деятелем и движущею пружиною всего журнала был г. Сенковский. Имя г. Греча выставлено было только для формы — по крайней мере, никакого действия не было заметно с его стороны. Г. Греч давно уже сделался почетным и необходимым редактором всякого предпринимаемого периодического издания: так обыкновенно почтенного, пожилого человека приглашают в посаженые отцы на все свадьбы.
М.В.: Если бы Вы знали, как со временем расплодятся эти «посаженные отцы на все свадьбы»! Не станут менее предприимчивыми и Сенковские!
Н.В.: Г. Сенковский является в журнале своем как критик, как повествователь, как ученый, как сатирик, как глашатай новостей и проч; и проч… Как ученый, г. Сенковский поместил довольно большую статью о сагах,— статью, исполненную ипотез, не собственных, но схваченных наудачу из разных бегло прочитанных книг,— ипотез, вовсе не принадлежащих русской истории.
М.В.: Наверное, г. Сенковский был силен в критике?
Н.В.: В разборах и критиках т. Сенковский никогда не говорил о внутреннем характере разбираемого сочинения, не определял верными и точными чертами его достоинства: критика его была или безусловная похвала, в которой рецензент от всей души тешился собственными фразами, или хула, в которой отзывалось какое-то странное ожесточение. Она состояла в мелочах, ограничивалась выпискою двух-трех фраз и насмешкою. Ничего не было сказано о том, что предполагал себе целью автор разбираемого сочинения, как оное выполнил и, если не выполнил, как должен был выполнить. Больше всего г. Сенковский занимался разбором разного литературного сора, множеством всякого рода пустых книг; над ними шутил, трунил и показывал то остроумие, которое так нравится некоторым читателям.
М.В.: Похоже, читатель с тех пор мало изменился. Равно как и критика, которой не достает ни профессионализма, ни личного мужества.
Н.В.: г. Сенковский осуждал гласно всю текущую французскую литературу. Непостижимо, как в этом случае он имел так мало сметливости и до такой степени считал простоватыми своих читателей. Неизвестно тоже, почему называл он некоторые статьи свои фантастическими. Отсутствие всякой истины, естественности и вероятности еще нельзя считать фантастическим. Фантастические сочинения Б. Брамбеуса напоминают книги, каких некогда было очень много, как то: «Не любо — не слушай, а лгать не мешай», и тому подобные: та же безотчетность и еще менее устремления к доказательству какой-нибудь мысли.
М.В.: А за счет чего так долго держался на плаву журнал г. Греча? 
Н.В.: «Северная пчела» заключала в себе официальные известия и в этом отношении выполнила свое дело. Она помещала известия политические, заграничные и отечественные новости. Редактор г. Греч довел ее до строгой исправности: она всегда выходила в положенное время; но в литературном смысле она не имела никакого определенного тона и не выказывала никакой сильной руки, двигавшей ее мнения. Она была какая-то корзина, в которую сбрасывал всякий всё, что ему хотелось. Разборы книг, всегда почти благосклонные, писались приятелями, а иногда самими авторами.
М.В.: Такое ощущение, что речь идет о некоторых современных журналах, напоминающих такую корзину... Но таким образом могли засветиться молодые таланты?
Н.В.: В «Северной пчеле» пробовали остроту пера разные незнакомцы, скрывавшиеся под разными буквами,— без сомнения, люди молодые, потому что в статьях выказывалось довольно удальства. Они нападали разве уже на самого беззащитного и круглого сироту… Сущность рецензий состояла в том, чтобы расхвалить книгу и при конце сложить с себя весь грех такой оговоркою: «Впрочем, желательно, чтобы почтенный автор исправил небольшие погрешности относительно языка и слога», или: «Хорошая книга требует хорошего издания», и тому подобное, за что автор разбираемой книги иногда обижался и жаловался на пристрастие рецензента. Впрочем, от «Северной пчелы» больше требовать было нечего: она была всегда исправная ежедневная афиша, ее делом было пригласить публику, а судить она предоставляла самой публике
М.В.: Но ведь были и другие журналы, с более громкими заявками в названиях, чем «Северная пчела»?
Н.В. Журнал, носивший название «Сына отечества и Северного архива», был почти невидимкою во всё время. О нем никто не говорил, на него никто не ссылался, несмотря на то, что он выходил исправно еженедельно и что печатал такую огромную программу на своей обвертке, какую вряд ли где можно было встретить. В «Сыне отечества» (говорила программа) будет археология, медицина, правоведение, статистика, русская история, всеобщая история, русская словесность, иностранная словесность, наконец, просто словесность, география, этнография, историческая галерея и прочее. Иной ахнет, прочитавши такую ужасную программу, и подумает, что это огромнейшее энциклопедическое издание, когда-либо существовавшее на свете. Ничуть не бывало: выходила худенькая, тоненькая книжечка в три листа, начинавшаяся статьею о каких-нибудь болезнях, которой не читали даже медики. Критическая статья, а тем еще более живая и современная, не была в нем постоянною. Новости политические были те же сухие факты, взятые из «Северной пчелы», следственно уже всем известные. Помещаемые какие-то оригинальные повести были довольно странны, чрезвычайно коротенькие и совершенно бесцветны. Если попадалось что-нибудь достойное замечания, то оно оставалось незаметным. Имена редакторов, гг. Булгарина и Греча, стояли только на заглавном листке; но с их стороны решительно не было видно никакого участия.
М.В.: А как обстояло дело с литературными газетами?
Н.В.: Издавалась в Петербурге в продолжение всего этого времени газета чисто литературная, освобожденная от всяких вторжений наук и важных сведений, — не политическая, не статистическая, не энциклопедическая, любительница старого, но при всем том имевшая особенный характер. Название этой газеты: «Литературные прибавления к Инвалиду». В ней помещались легонькие повести, беседы деревенских помещиков о литературе… Г. Воейков был чрезвычайно деятельный ловец и, как рыбак, сидел с удой на берегу, не теряя терпения, хотя на его уду попадалась большею частик» мелкая рыба, а большая обрывалась. Г. Воейков показал в «Литературных прибавлениях» что-то похожее на оппозицию; но оппозиция состояла в легких заметках журнальных промахов, иногда удачной остроте, выраженных отрывисто, в немногих словах, с насмешкою, очень понятною для немногих литераторов, но незаметною для непосвященных.
М.В.: Существовала ли серьезная конкуренция между литературными изданиями, как это бывает, например, с политическими газетами и журналами?
Н.В.: «Телескоп» в соединении с «Молвою» действовал против «Библиотеки для чтения», но действовал слабо, без постоянства, терпения и необходимого хладнокровия… Очевидно, что силы и средства этих журналов были слишком слабы в отношении к «Библиотеке для чтения», которая была между ними, как слон между мелкими четвероногими. Их бой был слишком неравен, и они, пишется, не приняли в соображение, что «Библиотека для чтения» имела около пяти тысяч подписчиков; что мнения «Библиотеки для чтения» разносились в таких слоях общества, где даже не слышали, существует ли «Телескоп» и «Литературные прибавления»…
М.В.: Выходит, монополия «Библиотеки для чтения» была абсолютной? И никто не роптал?
Н.В.: Ропот на такую неслыханную монополию сделался силен. В Москве, наконец, несколько литераторов решились издавать какой-нибудь свой журнал. Новый журнал нужен был не для публики, то есть для большего числа читателей, но собственно для литераторов, различно притесняемых «Библиотекою». Он был нужен: 1) для тех, которые желали иметь приют для своих мнений,— ибо «Библиотека для чтения» не принимала никаких критических статей, если не были они по вкусу главного распорядителя; 2) для тех, которые видели с изумлением, как на их собственные сочинения наложена была рука распорядителя,— ибо г. Сенковский начал уже переправлять, безо всякого разбора лиц, все статьи, отдаваемые в «Библиотеку». Он переправлял статьи военные, исторические, литературные, относящиеся к политической экономии и проч., и всё делал без всякого дурного намерения, даже без всякого отчета, не руководствуясь никаким чувством надобности или приличия. Он даже приделал свой конец к комедии Фонвизина, не рассмотревши, что она и без того была с концом.
М.В.: А как же «Московский наблюдатель»?
Н.В.: В «Московском наблюдателе» тоже не было видно никакой сильной пружины, которая управляла бы ходом всего журнала. Редактор его виден был только на заглавном листке. Имя его было почти неизвестно. Он написал доселе несколько сочинений статистических, имеющих много достоинства, но которых публика чисто литературная не знала вовсе. Литературные мнения его были неизвестны. В этом состояла большая ошибка издателей «Московского наблюдателя». Они позабыли, что редактор всегда должен быть видным лицом.
М.В.: Разве не против монополии Сенковского был запущен «Московский наблюдатель»? 
Н.В.: Замечательные статьи, поступавшие в этот журнал, были похожи на оазисы, зеленеющие посреди целого моря песчаных степей. Притом издатели, как кажется, мало имели сведения о том, что нравится и что не нравится публике. Статьи часто хорошие делались скучными потому только, что они тянулись из одного нумера в другой с несносною подписью: продолжение впредь. Вот таков был журнал, долженствовавший бороться с «Библиотекой для чтения». «Наблюдатель» начался оппозиционною статьею г. Шевырева о торговле, зародившейся в нашей литературе. В ней автор нападает на торговлю в ученом мире, на всеобщее стремление составить себе доход из литературных занятий.
М.В.: А разве литературные труды не должны были приносить дохода и кормить авторов, их семьи?
Н.В.: Статья сия была понятна одним литераторам, нанесла досаду «Библиотеке для чтения», но ничего не дала знать публике, не понимавшей даже, в чем состояло дело. Притом сии нападения были несправедливы, потому что устремлялись на непреложный закон всякого действия. Литература должна была обратиться в торговлю, потому что читатели и потребность чтения увеличилась. Естественное дело, что при этом случае всегда больше выигрывают люди предприимчивые, без большого таланта, ибо во всякой торговле, где покупщики еще простоваты, выигрывают больше купцы оборотливые и пронырливые. Должно показать, в чем состоит обман, а не пересчитывать их барыши. Что литератор купил себе доходный дом или пару лошадей, это еще не беда; дурно то, что часть бедного народа купила худой товар и еще хвалится своею покупкою. Должно было обратить внимание г. Шевыреву на бедных покупщиков, а не на продавцов.
М.В.: Надо признаться, что время, к сожалению, оказалось бессильно перед «оборотливыми и пронырливыми» литераторами. Они и сейчас преуспевают… Но удалось ли Шевыреву привлечь внимание к проблеме?
Н.В.: Выходка «Московского наблюдателя» скользнула по «Библиотеке для чтения», как пуля по толстой коже носорога, от которой даже не чихнуло тучное четвероногое. Выславши эту пулю, «Московский наблюдатель» замолчал,— доказательство, что он не начертал для себя обдуманного плана действий и что решительно не знал, как и с чего начать… Даже множество помещенных в журнале статей ничего не значит, если журнал не имеет своего мнения и не оказывается в нем направление, хотя даже одностороннее, к какой-нибудь цели. «Телеграф» издавался, кажется, с тем, чтобы испровергнуть обветшалые, заматорелые, почти машинальные мысли тогдашних наших старожилов, классиков; «Московский вестник», один из лучших журналов, несмотря на то, что в нем немного было современного движения, издавался с тем, чтобы познакомить публику с замечательнейшими созданиями Европы, раздвинуть круг нашей литературы, доставить нам свежие идеи о писателях всех времен и народов. Здесь не место говорить, в какой степени оба сии журнала выполнили цель свою; по крайней мере, стремление к ней было чувствуемо в них читателями. Но рассмотрите внимательно издававшиеся в последние два года журналы; уловите главную нить каждого из них: сей-то нити и не сыщете. Развернувши их, будете поражены мелкостью предметов, вызвавших толки их. Подумаете, что решительно ни одного важного события не произошло в литературном мире…
М.В.: О чем же писали ваши журналисты? 
Н.В.: Они говорили о ближайших и любимейших предметах: они говорили о себе, они хвалили в своих журналах собственные свои сочинения; они решительно были заняты только собою, на всё другое они обращали какое-то холодное, бесстрастное внимание. Великое и замечательное было как будто невидимо. Их равнодушная критика обращена была на те предметы, которые почти не заслуживали внимания. Литературное безверие и литературное невежество. Эти два свойства особенно распространились в последнее время у нас в литературе. Один рецензент роняет тех, которых поднял его противник, и всё это делается без всякого разбора, без всякой идеи. Иное имя бывает обязано славою своею ссоре двух рецензентов.  
М.В.: Но кто-нибудь же должен был говорить о настоящей литературе? Взять хотя бы друзей Пушкина, литераторов… 
Н.В.: В это время не сказал своих мнений ни Жуковский, ни Крылов, ни князь Вяземский, ни даже те, которые еще не так давно издавали журналы, имевшие свой голос и показавшие в статьях своих вкус и знание: нужно ли после этого удивляться такому состоянию нашей литературы? Критика, основанная на глубоком вкусе и уме, критика высокого таланта имеет равное достоинство со всяким оригинальным творением: в ней виден разбираемый писатель, в ней виден еще более сам разбирающий. Критика, начертанная талантом, переживает эфемерность журнального существования. Для истории литературы она неоценима. Наша словесность молода, корифеев ее было немного; но для критика мыслящего она представляет целое поле, работу на целые годы.
М.В.: Спустя эти самые годы и десятилетия, ловлю себя на том, что могу лишь повторить вслед за классиком: «Наша словесность молода, корифеев ее было немного; но для критика мыслящего она представляет целое поле, работу на целые годы». Может, начнем? Ау, критики! Мыслящие!..

*На основе статьи Гоголя «О движении журнальной литературы в 1834 и 1835 году». 1836. 
Просмотров: 2787

  Коментарии (1)
Написал(а) Михаил Караулов, в 22:23 13.08.2013
Да,Мариам.. Сделал для себя еще одно открытие. Прочитал интервью на одном дыхании, надо перечитывать. Я не литературовед и не критик у меня военное образование, но читатель. Это интересно, как журнал "Нева" и другие дифицитные в 80-х получил от друзей на время. Это я зашел после Вашего ответа на моё письмо на Ваш сайт.

Добавить коментарий
Имя:
E-mail
Коментарий:



Последнее обновление ( 25.02.2009 )
 
< Пред.   След. >

Видео

М. Лермонтов. Тайна рождения поэта. ч.1
М. Лермонтов. Тайна рождения поэта. ч.2
М. Лермонтов. Тайна рождения поэта. ч.3
М. Лермонтов. Тайна рождения поэта. ч.4
М. Лермонтов. Тайна рождения поэта. ч.5