М. Лермонтов-Таймиев или ТАЙНА РОЖДЕНИЯ ПОЭТА
Написал sibrall   
10.04.2009

 Выступление, прозвучавшее на Международной конференции по Лермонтову в Пятигорске. 25. 09. 2008.

                                                                                                                               … За жизнь, за мир, за вечность вам
                                                                                                                                Я тайны этой не продам!..
                                                                                                                                                    М. Лермонтов. «Исповедь»

  В отличие от Пушкина и Толстого с их богатым наследием, Лермонтов, в основном, дошел до нас в своем творчестве. Несколько сохранившихся писем, больше похожих на записки, противоречивые воспоминания заинтересованных современниц, прозревшие постфактум; будто списанные с произведений поэта воспоминания большей части его современников и более подробно представленные в официальных документах последние часы жизни поэта, не вносящие никакой определенности и в этот трагический час поэта. 
  М.Е. Салтыков-Щедрин, ознакомившись с записками Сушковой, пришел к заключению, что «…главным материалом для биографии Лермонтова и теперь остаются исключительно его произведения»... 3
  «…Поэзия Л. неразрывно связана с его личностью, она в полном смысле поэтическая автобиография… - читаем мы и в Энциклопедическом словаре Брокгауза и Ефрона.
  Так давайте вместе и попытаемся прочитать эту поэтическую автобиографию… 
  _____________________

   «…Замечательно, что никто не слышал от него ничего про его отца и мать. Стороной мы знали, что отец его был пьяница, спившийся с кругу, и игрок, а история матери - целый роман…» 
                                                                                                              А.Ф. Тиран, бывший юнкер   («Из записок» с. 149). 
  Начнем со стихов, написанных поэтом на смерть отца. Что мы знаем о Юрии Петровиче Лермонтове? Весьма скудные сведения, плавно перетекающие из одного источника в другой, и никак не вяжущиеся с тем образом отца, который предстает перед нами в стихах поэта. Судите сами. Родился в 1787 г., «окончил Первый кадетский корпус в Петербурге, в 1804 в чине прапорщика выпущен в Кексгольмский пех. полк, позднее служил в том же корпусе воспитателем; в 1811 по болезни вышел в отставку в чине капитана». (ЛЭ, с. 242) Служака, а не воин! Офицер, но и только. Но о ком идет речь в стих. «Ужасная судьба отца и сына…»? «Жить розно и в разлуке умереть» отец и сын могли, пока бабушка опекала внука. Но Михаил вырос, и Юрий Петрович чуть ли не каждый год приезжает к нему в Москву. 
  Что за «жребий чуждого изгнанника на родине…» имел Юрий Петрович и что за «подвиг» свой он «свершил», если, спившись, умер от чахотки? Когда лермонтоведы пытаются привязать эти слова к значению «завершил свой жизненный путь», хочется напомнить им, что речь идет о гениальном поэте, которому не нужно подыскивать слова, чтобы выразить то, что он хочет сказать. (Ниже мы узнаем, о каком подвиге идет речь, но из др. стих.) 
  Только очень отчаянные исследователи могли позволить себе увидеть в следующих строках Арсеньеву: «Дай Бог, чтобы, как твой, спокоен был конец /Того, кто был всех мук твоих причиной!» Кому адресовать тогда следующие строки: «…я ль виновен в том,/ Что люди угасить в душе моей хотели Огонь божественный…»? (Ср. в «Эпитафии»: «…ты в людях только зло изведал…») Не кто-то один, а люди, чьи желанья оказались «тщетны», поскольку: «Мы не нашли вражды один в другом,/ Хоть оба стали жертвою страданья!» 
  Какую взаимную вражду отца и сына могла разжечь Арсеньева? Разве что заставить страдать обоих, но и этим страданиям можно было положить конец во время их ежегодных встреч в Москве, если речь идет о Юрии Петровиче! 
  Как нужно было прочесть следующее и продолжать настаивать на своем: «…Ты светом осужден. Но что такое свет? /Толпа людей…» Когда и с каким светом враждовал Юрий Петрович, любимец светских барышень, красавец с утонченными манерами, гуляка и мот, если верить тем же исследователям? 
  Но, читая дальше, мы узнаем, что оказывается, тот, кому действительно посвящено стихотворение, не кто иной, как «Дух ада или рая»! Забывший о земле, «как был забыт землей»! «Ау! Юрий Петрович! Где вы?»- можно искать сколь угодно в этих словах того, к кому изначально не обращался поэт, откликнувшись на смерть своего отца! 
  Мечтавший услышать, что он любим своим отцом, и не от кого-нибудь, а от него лично, сын хочет хотя бы сейчас получить ответ на свой вопрос: «Ужель теперь совсем меня не любишь ты?» «Теперь», когда отец в мире, где нет тайн, и может знать, что уста, обращенные к нему, шепчут: «По крайней мере, я люблю»! 
  Как тут не вспомнить стихотворение «Ребенку» (1840), в котором исследователи так же не сойдутся, о ком речь: к мальчику это обращение поэта или к девочке? Сын генерала Граббе (П.А. Ефремов) или дочь В.А. Лопухиной-Бахметевой (П.А. Висковатый) адресат? (ЛЭ, с. 464) Ни тот, и ни та. Просто ребенку! «Ужель теперь совсем меня не любишь ты?..» - вопрос, на который сын-поэт не мог получить ответ. Но отец ответил. Спустя девять лет, если верить означенной дате, что в данном случае непринципиально! Лермонтов, увидев чужого младенца, представил себя на его месте и то, что мог бы сказать ему его родной отец в эту минуту. 
  Еще в 1832 г. в стих. «Нет, я не Байрон, я другой…» поэт чувствовал, что раньше начав, он раньше и кончит, но в душе его: «как в океане, /Надежд разбитых груз лежит», (это в 18 лет!!!) и, задаваясь вопросом: «…Кто / Толпе мои расскажет думы?», отвечает категорично и однозначно: «Или поэт, или никто!..» (Др. вариант: Я – или Бог – или никто! - в котором исследователи запутались. Сместив акценты, они изначально неверно читают эту фразу. Не как ответ на вопрос, поставленный выше, а как самостоятельную фразу, продиктованную непомерной гордыней! Не потому ли Лермонтов дал сразу два черновых варианта, разъясняющих смысл, вложенный им в слово: «Я»?) Так вот «изведать» свои «тайны», потрясающие нашу душу, Лермонтов доверяет поэту в себе! «Или никто!» означает, что даже не он сам как человек! Что совпадает с третьим вариантом: «Иль гений мой, или никто!» Что без обиняков указует на то, что документального подтверждения можно не искать, - только в поэзии, и только в творческих вещах! Эта его уверенность, что тайна его матери известна только ему и с ним умрет, дает нам основание подозревать поэта в том, что именно он мог уничтожить ее дневник, и сделать это он мог перед последней дуэлью, когда шел навстречу верной гибели!  
  Оставим, известное всем сходство Михаила с матерью. Говоря о своей не угасшей любви к его матери, чьи черты он находит в младенце, теперь уже отец спрашивает сына: «А ты, ты любишь ли меня?». «По крайней мере, я люблю!» - слышится в этом вопросе ответ самого отца-сына, с глубокой нежностью склонившегося к этому младенцу. Вот они и объяснились. Но что это за намеки, «понятные» Белинскому и проигнорированные лермонтоведами? 
  Лаская ребенка, который может только внимать в силу своего возраста, но не может отвечать, отец спешит дать ему свое тепло, свою нежность, свою любовь, но все это украдкой от всех и от той, образ которой в его груди сохранили «верные мечты». (Родители младенца живут на приличном расстоянии, что только в мечтах могут быть вместе!) Отец понимает, что она тоже любит его, и что их младенцу она в молитве шепчет и его имя, но он готов сохранить ее тайну, лишь бы они с младенцем были счастливы и покойны: «…тебя она/ Ни за кого еще молиться не учила?/ Бледнея, может быть, она произносила/ Название, теперь забытое тобой…/ Не вспоминай его… Что имя? – звук пустой!..» Его имя не просто «табу» в ее обществе, оно трудно запоминается. На чужом языке оно - скорее «название», которое младенец все равно не повторил бы, будь он постарше. «Дай Бог, чтоб для тебя оно осталось тайной», - поэт будто хочет уберечь младенца от той боли, которую испытал сам в детстве, прочитав дневник матери. Он был «потрясен», «ошеломлен» этим чтением настолько, что снова «слег в постель с горячкой и отказали ноги», - пишут исследователи. И потому так понятны слова поэта, обращенные к этому милому ребенку, не ведающему, какие страсти кипят в сердце несчастного отца: «Но если как-нибудь, когда-нибудь, случайно/ Узнаешь ты его – ребяческие дни/ Ты вспомни, и его, дитя, не прокляни!» Сам ребенок (Миша) вырастет, и поэт напишет о нем, назвав его именем «Сашка»: «Он не имел ни брата, ни сестры,/ И тайных мук его никто не ведал». Даже бабушка Арсеньева. Она не спускала глаз с любимого внука, она жила им, дышала им, исполняла все его капризы, спускала все шалости, а он напишет о себе: «Я сын страданья…»! 
  О том, какие чувства в себе подавляла мать ребенка, какие «глухие рыдания обманутой любви» (В. Белинский) она глушила в себе, и какие «стоны исходящего кровью сердца» (Он же) рвутся наружу в этом стихотворении, мы узнаем, послушав Ее (матери поэта, мамы Ребенка) поэтический ответ на все наши безмолвные вопросы. Вот одна из записей в дневнике М.М.: «О, злодей, злодей, чужая сторона… /Разлучила с другом милым ты меня, /Разлучила с сердцем радость и покой… /Но с любовью ты не можешь разлучать,.. /С ней расстанусь разве только лишь тогда, /Как опустят в мать сыру землю меня. /Для того ль, мой друг, смыкались мы с тобой, /Для того ль и сердцу радость дал вкусить, /Чтобы бедное изныло от тоски…» (Т. Толстая. Глава 6 и 9)
Все так и случилось: опустили Марию Михайловну в сырую землю, и рассталась она навсегда со своей любовью в неполных 22 года, будучи замужем за красивым молодым офицером, которого она якобы любила, но с которым, как видим, не захотела жить! Ничего еще не связывало Марию Михайловну с Юрием Петровичем так сильно, чтобы эти стихи, как принято считать, она посвятила ему. Злодей – не Наполеон, а «чужая сторона», в которой находится ее любимый. Никак не может русская девушка называть русские земли, чужой стороной, тем более – злодеем! Наполеон - в России! Чужая сторона - разлучила ее с любимым человеком, «смыкаясь» с которым, она «вкусила» радость! Не вкушала, а вкусила. Это была очень кратковременная радость, но тоска привела ее к преждевременной смерти… 
  В самом нежном поэтическом возрасте Лермонтов обрушивается на русского читателя с кавказскими стихами и поэмами: «Кавказский пленник», (1828), «Черкесы», «Демон», «Черкешенка», (1829), «Кавказу», «Кавказ», (1830), «Каллы» (1830-1831), «Люблю я цепи синих гор», «Синие горы Кавказа, приветствую вас!..», (1832), «Измаил-Бей» (1832, по принятой датировке), «Аул Бастунджи» (1833-1834), «Хаджи-Абрек» (1833-1834)…
  «Хотя я судьбой на заре моих дней,/ О, южные горы, отторгнут от вас…», - читаем мы в стих. «Кавказ». Заметьте: «на заре… дней», т. е. – с рождения! «Отторгнут», - значит, увезен насильственно! Но! - «От юных лет кипит в моей крови (Не в душе! Не в сердце!, а в крови!) /Твой жар и бурь твоих порыв мятежный!...» («Аул Бастунджи». Посвященье)
  У Вырыпаева читаем никак им не комментируемое: «В церковных книгах отмечен даже 6-ти месячный Миша...». Что помешало Вырыпаеву выписать из церковных книг (!) год рождения младенца? Как это не покажется странным, но Герцен считал, что Лермонтов умер тридцати лет. При том, что самому Герцену в 1841 году было всего 29 лет. 
  Не откровения ли матери в ее дневнике, ошеломившие его, побудили поэта написать, обращаясь к Кавказу в своих поэмах, вновь и вновь повторяя, как заклинание: «На Севере, в стране тебе чужой,- /Я сердцем твой, всегда и всюду твой…/ Или: «…твоим горам я путник не чужой: /Как сына ты его (стих) благослови/… Они меня в младенчестве носили… Моей души не понял мир. Ему/ Души не надо…/ И в ней-то (в душе - М.В.) недоступные уму/ Живут воспоминанья о далекой/ Святой земле… ни свет, ни шум земной/ Их не убьет… я твой! Я всюду твой!.. » («Аул Бастунджи»); «…От юных лет к тебе мечты мои/ Прикованы судьбою неизбежной,/ На севере, в стране тебе чужой, - / Я сердцем твой, всегда и всюду твой… /И ныне здесь, в полуночном краю/ Все о тебе мечтаю и пою» (Посвящения к поэме «Демон»); и вновь: «Приветствую тебя, Кавказ седой/ Твоим горам я путник не чужой: /Они меня в младенчестве носили…/Как я любил, Кавказ мой величавый,/ Твоих сынов воинственные нравы…» («Измаил-Бей»); 
  Интересно, что одна из ранних поэм Лермонтова «Хаджи-Абрек» (написанная им в 19 лет!) посвящена знаменитому Бей-Булату. Не в историческом контексте интересует его Бейбулат, а погибающим за свою жену, которую он однажды выкрал у старого отца, но сделал ее счастливой и богатой! В уста своей героини Лермонтов вкладывает слова, оправдывающие поступок Бейбулата. Несмотря на то, что отец безутешен, дочь счастлива и убеждена, что: «Отечества для сердца нет!.. /Счастье только там,/ где любят нас, где верят нам!» (Ср. стих. «Прощанье»: Поверь, отчизна там, где любят нас… и слова Зары в «Измаил-Бее»: По мне отчизна только там, /Где любят нас, где верят нам!..) Почему Лермонтову понадобилось для его поэмы имя известного в России мятежника – «славного» Бейбулата – «грозы Кавказа» (А. Пушкин)? Почему нельзя было для этого классического кавказского сюжета взять вымышленное имя? Ответ мы получим в других произведениях поэта. 
  Учась в Благородном пансионе, а затем в Юнкерской школе, имея только детские впечатления и воспоминания о далеком Кавказе, Лермонтов, пробуя перо, пишет не о том, что вокруг него, а о том, о чем он не может не думать. Не потому ли он прятал написанное даже от самых близких друзей, уничтожал написанное, и был «взбешен», когда без его ведома, украдкой, был напечатан его «Хаджи-Абрек»? Погружаясь в кавказские сюжеты и образы, он создавал вокруг себя свой мир, от которого был «отторгнут» «на заре своих дней». Не потому ли он раздражался, когда кто-то пытался проникнуть в этот мир? Не потому ли он сторонился своих однокашников, чтобы не удовлетворять их любопытство по поводу его пребывания в пансионе, а затем в университете на одном отделении с разночинцами? Не потому ли он, будучи первым студентом в Пансионе и университете, так и не смог получить высшее светское образование ни в Москве, ни в Питере? 
  Критики, - по мнению немца Ф. Боденштедта, находили, что Лермонтов «слишком своевольно и настойчиво плывет против течения и ведет себя как враждебно настроенный иностранец в своем отечестве, которому он всем обязан». (Выделено – М.В.)
  В 1829 г. Л. пишет стих. «Покаяние»: Первое обращение к теме «незаконной» любви считают исследователи. Только ли об этом? Судите сами. К попу приходит Дева (См. ниже: Дева и в «Азраиле») «исповедать грех сердечный», но не ради прощения и спасения души, как это принято в христианстве. Дева категорична: «Нет, не в той я здесь надежде…», она приняла для себя решение и спешит лишь «исповедать» свою жизнь. «Чтоб не умертвить с собою /Все, что в жизни я люблю!» - говорит она. О чем речь? Дослушаем исповедь. Дева как никогда сильна духом. Она не нуждается в утешении. Это не поп, а Дева говорит попу: «…тверже будь… скрепися, /Знай, что есть удар судьбы; /Но над мною не молися…» Она корит себя за то, что «Пылкой страсти вожделенью» не противостояла, за что (как христианка) предала себя «геенскому мученью». Далее мы узнаем, что это была не просто страсть, это была все-таки любовь, если бы не… «Вскоре бедствие узнала /И ничтожество свое; /Я любовью торговала; /И не ведала ее», – говорит Дева, не пытаясь найти для себя слов оправдания. Речь здесь не о продажной женщине. Здесь совсем другой торг! Она думала о себе, о своей любви, но появился плод этой любви, о к-ром она не задумывалась, поскольку была юна и искала утешения! А теперь не только она должна родить во грехе, но и ребенок ее должен жить с этим клеймом! Вот о чем идет речь выше в словах: «чтоб не умертвить с собою…»  
  Вспомним здесь драму Лермонтова «Странный человек», первоначальный вариант которого закончен 17 июля 1831 года. (!) Признание матери сыну в своем грехе и его реакция на услышанное, есть органичное художественное целое с «Покаянием». Если в стих. мы можем слышать только муки матери, то в драме мы свидетели мук и матери, и сына: «Природа вооружается против меня; я ношу в себе семя зла; я создан, чтобы разрушать естественный порядок…». 
  Дева тоже не может носить в себе свои душевные муки, она пришла на исповедь просто выговориться. Она уже решила уйти из жизни, а это значит взять на душу еще один грех, более тяжкий! Она сознательно себя наказывает за свою ошибку, свой грех, и все, что ей нужно, - чтобы ее просто выслушали! Поп может лишь развести руками: «Если таешь ты в страданье, /Если дух твой изнемог, /Но не молишь в покаянье: /Не простит великий Бог!..» (См. Л.: «…в слезах угасла мать моя…»; «Ребенку»: «Страдания ее до срока изменили…» Один и тот же тип женщины!)
  Дева сама себя не простила, ей стыдно перед Богом! Так войти в психологию согрешившей, но порядочной женщины, проникнуться ее грехом-стыдом, надо было дорасти хотя бы до ранней юношеской поры, поры осознанной влюбленности и стыдливости и Лермонтову здесь 16-17 лет, но никак не 14-15-ть, когда чувства агрессивнее, демонстративнее выражаются теми, кто уже не ребенок, но еще не юноша. Скорее всего, автор все еще находился под впечатлением от прочитанного в дневнике своей матери, но эмоциональный детский взрыв сменился здесь юношеской терпимостью к страданиям той, которая сознательно ушла из жизни, будучи сегодня немногим старше его, по возрасту. 
  К 1828 г. Лермонтов относит начало своей поэтической деятельности. 1828 годом датированы стих. "Осень", "Заблуждение Купидона", "Цевница"; поэмы "Кавказский пленник", "Корсар". Но только в начале 1837 г. Россия вдруг прозреет и услышит 9 лет пробивавшегося к ней поэта, по силе таланта стоявшего рядом с первым поэтом века! Почему? Гений из разночинцев был вне поля зрения не только высшего света, но и литературного олимпа, разглядевшего гений Пушкина еще на лицейской скамье!  
  Стих. «Настанет день - и миром осужденный…» исследователи нашли подражательным Веневитинову (1829) и датировали просто: «после 1829 г.». Попытаемся конкретизировать дату написания стих. и определить, о чем пишет Лермонтов? 
  Поэт верит, что обязательно «настанет день», когда мир его осудит, и он, «чужой в родном краю, /На месте казни – гордый, хоть презренный…», кончит свою жизнь. Он знает, что виновен пред людьми, не пред нею, к которой обращается, и «твердо» ждет «тот час». 
  Если адресат стиха не изменится душою, то поэт уверен: «Смерть не разрознит» их, потому что «Иная есть страна, где предрассудки /Любви не охладят». (И действительно есть. В Чечне исторически сложился целый тайп Гуной в результате браков, заключенных между чеченцами и казаками, о котором хорошо знали все Хастатовы и Шан-Гиреи!) Когда же «весть кровавая примчится /О гибели моей /И как победе станут веселиться /Толпы других людей», - поэт умоляет ее хотя бы «единою слезою» почтить его холодный прах, не только потому, что он ее любил, но главное: он только ей «открыл /Таинственную душу и мученья, /Которых жертвой был». 
  Насколько страшную тайну поведал поэт ей одной, мы можем судить по заключительным строкам стих., в котором один тяжелый, полный отчаяния выдох-проклятье, готовый вырваться из его груди и уст, если… «Но если, если над моим позором /Смеяться станешь ты /И возмутишь неправедным укором /И речью клеветы /Обиженную тень, - не жди пощады; /Как червь, к душе твоей /Я прилеплюсь, и каждый миг отрады /Несносен будет ей, /И будешь помнить прежнюю беспечность, /Не зная воскресить, /И будет жизнь тебе долга, как вечность, /А все не будешь жить».  
  Если он даже кому-то открылся, он не обрел душевный покой, как это должно было бы случиться. Напротив, он окончательно потерял покой, и потому может быть беспощадным к той, за которую не поручится, что она не посмеется над ним. Еще хуже, если она не сумеет сохранить его тайну, которую он называет своим личным позором. 
  Представим себе, что это стих. – его отклик на «весть кровавую» о гибели Бейбулата 14 июля 1831 г., которую толпы людей в России восприняли как победу над Чечней. И вот в эту минуту Л. понимает, что может настать тот день, когда и его, как сына мятежника, мир осудит, он станет чужим для всех и презренным. Но что ему суд этих людей, главное, чтобы та, которой он доверился, рассказав о тайне своего происхождения, «речью клеветы» не оскорбила «обиженную тень». Смерть Бейбулата дала ему толчок проиграть всю ситуацию с тайной своего рождения, но даже тогда он понимает, что НИКТО не должен знать об этом! 
  Кстати, о дате смерти Юрия Петровича! Григорий Васильевич Арсеньев 20 мая 1832 года подает прошение тульскому губернскому предводителю, в котором, по утверждению В.А. Мануйлова, впервые официально упоминается «о смерти отца поэта, который, по-видимому, умер в конце 1831 или начале 1832 г.» Почему В.А. Мануйлов сразу же не уточнил дату в церковной книге? И откуда тогда взялась эта конкретная дата смерти Ю.П. – «1 октября 1831 года»? Не стихи ли поэта, написанные на смерть отца, заставляли лермонтоведов привязывать одно к другому? 
  «Один среди людского шума.../ Возрос под сенью чуждой я » пишет он в начале 1830 года. Но как все меняется, когда речь заходит о Кавказе. В том же 1830 г. 8 июля он напишет автобиографическую заметку: «Горы Кавказские для меня священны…», перекликающуюся со стих. «Кавказ». Здесь (когда он говорит о Кавказе) мы не найдем ничего чуждого Л. и никого чужого для его души. Даже песня матери, которую он помнил, еще больше привязала его к Кавказу: «За это люблю я вершины тех скал,/ Люблю я Кавказ»!  
  Стих. «Отрывок» исследователи и составители двухтомника (М., «Правда», 1988 г.) обошли своими комментариями. Да и как можно комментировать то, что идет вразрез с официальной биографией поэта: «На жизнь надеяться страшась, (А вдруг кто разоблачит?- М.В.) /Живу, как камень меж камней, /Излить страдания скупясь: /Пускай сгниют в груди моей. (См.: …Или поэт, или никто!) … /Хранится пламень неземной /Со дней младенчества во мне. /Но велено ему судьбой, (Не бабушкой, а судьбой! Роком!) /Как жил, погибнуть в тишине…. /Для тайных дум я пренебрег /И путь любви и славы путь, (Так и отравил свою жизнь этими думами!.. Ни к кому особо не привязывался, никого не любил и с презрением относился к своему лит. творчеству!)… /Беднейший средь существ земных, /Останусь я в кругу людей, /Навек лишась достоинств их /И добродетели своей! (Не суждено ему было обрести достоинство дворянина, и все, что у него есть, это его добродетель)… /Две жизни в нас до гроба есть, /Есть грозный дух: он чужд уму; …/Он точит жизнь, как скорпион. /Ему поверил я – и что ж!.. /Всмотритесь в очи, в бледный цвет; /Лицо мое вам не могло /Сказать, что мне 15 лет». Здесь нет знака вопроса. Автор утверждает, что ему не 15-ть лет! Откуда, мол, вы это взяли, если по моему лицу видно, что я старше! По нашим данным, поэту 18 лет! 
  «Исповедь» датируется 1830-1831 годами. Л.Н. Назарова («ЛЭ, с. 201) связывает замысел поэмы с записью поэта, относящейся к лету 1831 года. «Написать записки молодого монаха 17-ти лет. С детства он в монастыре; кроме священных книг не читал. Страстная душа томится. Идеалы...». Но в «Исповеди» не ребенок в монастыре, а преступник перед казнью за лишение чести той, которую любит! А что произошло в Чечне летом 1831 года? 14 июля, читаем у Абузара Айдамирова, «по заговору царских властей аксайским князем Салат-Гиреем Эльдаровым убит больной Бейбулат Таймиев». Итак. «Исповедь». 
  В монастырской тюрьме молодой испанец ждет казни. «Зачем, за что, /Не знал и знать не мог никто». Но его обвинили в преступлении, а он не стал оправдываться, потому что знает хорошо, что не божий суд его настиг. «Всё люди, люди, мой отец...» - говорит он старцу, пришедшему его исповедать, (Ср.: «Ты в людях только зло изведал…») - потому что «неправой казнью» можно пролить его кровь, но «Согреть им вновь не суждено /Сердца, увядшие давно…» Закон, по которому испанец себя оправдывает – утвержден его сердцем: «один /Он сердца полный властелин; /И тайну страшную мою /Я неизменно сохраню...» 
  Опять тайна и опять «страшная», которую не откроет никому! Если все знают, за что его судят и казнят, значит, это не тайна. Сам испанец не замкнулся в себе, а пылко отстаивает даже перед смертью свое право на любовь. Казалось бы, в чем тайна? Не в имени ли девушки? Ее положении в обществе или его месте в ее обществе: «…под одеждой власяной / Я человек, как и другой!»  
  Испанец уверен, что сам старец, увидев ее, «Решился б также согрешить, /Отвергнув всё, закон и честь, /Ты был бы счастлив перенесть… /Мое страданье, мой позор!..» (Ср. «Измаил-бей»: «ведал он, что быть не мог ее супругом, /Что разделял их наш закон»!)
  Вспомним и «Покаяние». Опять - Он, Она и - Грех, Позор! И он, как и Дева в «Покаянии», не молится о спасении: «Пусть вечно мучусь; не беда! /Ведь с ней не встречусь никогда! /... /Что без нее земля и рай?» 
  Она, как видим, у него единственная! «Знай, может быть, ее уж нет..., - говорит он старцу, призывая его позвать «Окровавленных палачей», поскольку для него: «Она не тут — и все ничто!..» 
  Клянясь перед творцом, что не виновен ни в чем, он готов принять за нее смерть, но она должна знать, просит он старца, «Что с тайной гибельной моей / Я не расстался для людей... /Кого любил? Отец святой, /Вот что умрет во мне, со мной; /За жизнь, за мир, за вечность вам /Я тайны этой не продам!» Это как нужно было дорожить именем и честью той, которую любишь, чтобы с готовностью принять казнь, только бы она осталась незапятнанной, чистой! Какой подвиг во имя любви! «...И он погиб — и погребен». Не убит, не умер, а погиб. Как воин! Как Бейбулат, павший от рук врага 
  Как Измаил-Бей, к-рого русский обвинял в трагедии своей невесты, якобы, им «обольщенной». Но буря чувств, вызванная в груди чеченца известием о смерти девушки, выдает и его тайные чувства: «Лишь знает он да Бог единый, /что под спокойною личиной /Тогда происходило в нем. /Стеснив дыханье, вверх лицом /…Лежал он на земле сырой, /Как та земля, и мрачный, и немой!» (поэма «Измаил-Бей») 
  В ночь гибели испанца к ее обители ветер принес «могильный звон»: «В ее лице никто б не мог / Открыть печали и тревог… /В глазах был рай, а в сердце ад!» Она прислушивалась к шуму ветра, «Как будто должен был принесть /Он речь любви иль смерти весть!..» Она его тоже любит, но почему тогда и, главное, кто обвинил его в столь страшном преступлении?
  Когда в шуме ветра она услышала «унылый звон», то, издав «слабый крик», она утихла. «Дважды из груди одной /Не вылетает звук такой!.. /Любовь и жизнь он взял с собой», - конец поэмы. Его казнили, и без него она не захотела жить. 
  Как видим, они любили друг друга, но кто он, этот третий, кому удалось встать между ними? Поищем ответ в «Азраиле».
  «Азраил» считают ранней «фантастической романтической» поэмой Лермонтова, поскольку, в центре поэмы — падший ангел Азраил. Согласимся с исследователями с небольшой поправкой: это поэма, находящаяся в одном ряду с автобиографическими произведениями поэта, но с элементами фантастики. Обратим внимание на следующую часть к комментарию поэмы: «в фи¬нале Лермонтов неожиданно переводит повествование в ирони¬чески сниженный план (Б. Удодов): Дева, которая, казалось, отвечала Азраилу взаимностью, по воле матери должна выйти замуж…» (!!! Вот где в чистом виде фраза эта все же прозвучала!)
  Почему бы Лермонтову не сказать, что дева выходит замуж за другого? Почему нужно уточнять: «по воле матери», которая, в отличие от отца, как правило, бывает на стороне дочери? Читаем далее: «По-видимому, действие поэмы должно было происходить в Палестине до разрушения Иудейского царства» И в скобках: «(жених Девы — воин.)». Запомним это уточнение. И далее: «Но ремарка «крест на груди у нее» (Де¬вы) разрушает эту локализацию...» (!!!) Ничего не получилось у лермонтоведов, как не крутили с комментариями, и, в результате, они бросили все попытки, так и не дав понять, что с этим делать?
  Но из всего, что ранее нами было сказано, уже можно было бы без особых усилий увидеть, что хотел сказать и сказал нам автор в этой маленькой поэме, но уточним для себя время ее написания. В тетради 20-й ее копия следует за стих. «1831-го января». И то, и другое приятель Лермонтова А. Закревский вписал 15 августа 1831 года в альбом Ю.Н. Бартенева. Выходит, «Азраил» написан «до августа 1831 года»!!! (ЛЭ) Что и требовалось доказать. 14 июля убит Бейбулат – (воин!), на что обязательно откликнулась официальная российская пресса! 
И Лермонтов именно с лета 1831 г. обрушивается на потенциального читателя десятком поэтических вещей, посвященных своему отцу, что исследователи и биографы не замедлили приписать Ю.П., умершему от чахотки не то в 1831 году, не то в 1832-м! .Послушаем самих героев поэмы:
- Я опоздала, Азраил. Так ли тебя зовут, мой друг? - спрашивает Дева (опять – Дева!).
Азраил. Что до названья? Зови меня твоим любез¬ным… (см.: «Ребенку»: …Бледнея, может быть, она произносила /Название теперь забытое тобой… /Что имя? – звук пустой!» - М.В.)
Дева. Кто ты?
Азраил. Изгнанник, существо сильное и побежден¬ное… (Бейбулат, перешедший в 1810 г. на русскую сторону, мог называть себя побежденным.)
Дева. …вверь мне свою печаль, кто ты? Откуда? ангел? демон? (Она первая видит в нем другую породу мужчины! Ср.: «дух ада или рая /Ты о земле забыл… »)
Азраил. Ни то, ни другое. 
  По просьбе Девы Азраил рассказывает ей свою повесть. (Отбросим фантастическую часть о сотворении мира…): «…/Нас было много; чудный край /Мы населяли, (Чечню?- М.В.) только он, /Как ваш давно забытый рай, /Был преступленьем осквернен. (Войной?) /Я власть великую имел… (Бейбулат действительно имел великую власть на всем Кавказе, не только в Чечне!) 
  Но могущественный Азраил завидовал ангелам, которые «Беспечно проводили дни, /Не знали тайных беспокойств, /их светлый ум… /Любовью грешной не страдал, (Это Б. , полюбивший христианку и вступивший с ней в незаконную связь) «И начал громко я роптать, /Мое рожденье проклинать /И говорил: всесильный бог, /Ты знать про будущее мог, /Зачем же сотворил меня?.. /И если я уж сотворен, /Чтобы игрушкою служить… (это и самоощущение и Л. самого! Бог допустил его рожденье!) /И наказание в ответ /Упало на главу мою. (Не кара, а наказание! – не Бог, а люди осуждают!) /О, не скажу какое, нет!... /И ныне я живу меж вас, /Бессмертный, смертную люблю… /Доверчивое сердце я /Привык не находить давно;.. /Но нет, ты плачешь. Я любим…». 
Дева. …Я пришла сюда, чтобы с тобой проститься, мой милый. Моя мать говорит, что покамест это должно, я иду замуж. Мой жених славный воин… (Вот тут Л. меняет местами Бейбулата и Ю.П., которого никак воином, тем более славным, не назовешь!)
Азраил. Вот женщина! она обнимает одного и отдает свое сердце другому!... (Не это ли почувствовал Ю.П., переступив порог барского дома в Тарханах, не это ли заставило его «вскоре» охладеть к жене?)
  К 1831 г. отнесено и стих. «Русская песня», во второй части которой мы читаем: «…Недавно милый схоронен,.. /Бледней снегов предстанет он /И скажет: /«Ты изменила», - ей в лицо, /И ей заветно кольцо /Покажет!..
  Какой стих или поэму не возьми, у Л. один и тот же тип мужчины и женщины. Есть Он и Она! И одни и те же роковые отношения между ними и обстоятельства, которые сильнее их! При всем их сильном чувстве, при всей их взаимной любви, они обречены на разлуку и гибель! И не по Его вине!.. Так было и в жизни: Мария и Бейбулат погибают, а разлучает их мать Марии - Арсеньева.  
  Так и в этой песне: «…дева... боится с крыльца сойти…» и этот страх перед призраком милого… Обратим внимание, что он ей до сих пор мил!.. хотя она ему изменила! По своей ли воле? Ответ на этот вопрос - в «Азраиле». Главное, Лермонтов не обвиняет его в ее несчастьях, но во всех вышеприведенных вещах есть некая третья сила, которая незримо присутствует и является виновником несчастья обоих.
  «Странный человек», - назовет Арбенина поэт в этой автобиографической пьесе, эпиграфом к которой взяты слова из Байрона «Сон»: «Женщина, которую он любил, была обвенчана с другим, но тот любил ее не больше...», а в предсмертном признании Марьи (!!!) Дмитриевны сыну Владимиру мы вновь наблюдаем знакомые муки: «Я виновна: молодость была моей виною… (см. «Покаяние») Я прежде любила другого: если б мой муж хотел, я забыла бы прежнее. Несколько лет старалась я побеждать эту любовь, и одна минута решила мою участь… Мой поступок заставляет тебя презирать меня, и не одну меня… (Самого себя? – М.В.) С унижением я упала к ногам его… я надеялась, что он великодушно простит мне… Но он выгнал меня из дому…(ушла, мол, оставив его, сына – М.В.) Ты не смотришь на меня?..) 
  Владимир в отчаянии, но весь свой монолог он произносит «про себя»: «…Природа вооружается против меня; я ношу в себе семя зла; я создан, чтобы разрушать естественный порядок… Здесь умирающая мать – и на языке моем нет ни одного утешительного слова, ни одного!..» И хотя в пьесе автор настоятельно повторяет, что Арбенин сын своего отца, хоть и проклятый им, слова матери и буря чувств в груди сына недвусмысленно дают понять, что только незаконнорожденный ребенок есть «разрушение естественного порядка», против которого сама «природа вооружается»! И здесь опять тот, третий, которого М.Д. знала еще до своего замужества!  
  Стих. «Пусть я кого-нибудь люблю...» — Первоначально состояло из трех строф; третья строфа носила автобиографический характер, которая звучит как продолжение монолога Арбенина: «Я сын страданья. Мой отец /Не знал покоя по конец. /В слезах угасла мать моя; / От них остался только я... - /Ненужный член в пиру людском, /Младая ветвь на пне сухом...»  
  «Яростно зачеркнутые» в черновом варианте и позже восстановленные, они слишком красноречивы, чтобы их комментировать.  
  «Я видел тень блаженства; но вполне…» - тоже отнесено к 1831 г., и в нем Л. по-прежнему несчастен: «Нет! чистый ангел (мама поэта?) не виновен в том, /Что есть пятно тоски в уме моем; /И с каждым годом шире то пятно;… О мой отец! Где ты? где мне найти /Твой гордый дух, бродящий в небесах? (Никакой гордости в спившемся Ю.П. не было!- М.В.) /В твой мир ведут столь разные пути, /Что избирать мешает тайный страх. /Есть рай небесный! – звезды говорят; /Но где ж? Вот вопрос – и в нем-то яд; (он сын мусульманина, живущий в православном государстве, в христианской семье!) /Он сделал то, что в женском сердце я /Хотел сыскать отраду бытия». 
  Поэт не может жениться на любой девушке, которую полюбит, пока не откроет ей свое происхождение, и это отравляет его: от него, не просто не имеющего дворянские корни, но сына врага России, могут отречься, как только станет известно его происхождение! Но сам он гордится и Кавказом, и своим отцом. 
  В 1836 г. исполнилось пять лет со дня гибели Бейбулата, доблести которого трудно сыскать и сейчас достойную награду. Посмотрим, о чем следующее стихотворение, которое относят к 1836 г. «Великий муж! Здесь нет награды, /Достойной доблести твоей!.. / Но беспристрастное преданье (А настоящее еще долгое время будет весьма пристрастно! – М.В.) /Твой славный подвиг сохранит, (Ср. выше: «Но ты свершил свой подвиг…» Славный подвиг!!! А не в смысле: завершил жизненный круг!) /И, услыхав твое названье, (См. стих. «Ребенку»: «…Название теперь забытое тобой…» И «Азраил» - «Что до названья?..». ) /Твой сын душою закипит. (См. «Ребенку»: «… и его, дитя, не прокляни!» - А здесь не о проклятии речь, здесь буря чувств: гордость за отца, любовь к нему, и злость, и проклятие в адрес тех, кто не сумел оценить его при жизни!) /Свершит блистательную тризну /Потомок поздний над тобой /И с непритворною слезой /Промолвит: «он любил отчизну!» ((А ему сейчас приходится притворяться, что он не имеет к нему отношения! См. Эпитафия: …легче плакать, чем страдать /Без всяких признаков страданья. Бейбулат любил Чечню. Ею одной и жил. За нее и умер! А любви он себя посвятить не мог. См.: Измаил-Бей и Зара.)  
  Только подключив исключительное воображение, можно было в этом стих. увидеть П.Я. Чаадаева, А.П. Ермолова, Н.Н. Раевского и, наконец, русского полководца М.Б. Барклая-де-Толли, погибшего в 1818 г…. Но официальная версия все же ближе к истине: «К кому обращено стихотворение, до сих пор не установлено». Это, по крайней мере, честнее, как и то, что следующее стих. так же оставалось без комментариев: «Я не хочу, чтоб свет узнал /Мою таинственную повесть; (повесть не о любви. Знак препинания «;» говорит сам за себя) /Как я любил, за что страдал, /Тому судья лишь Бог да совесть!.. /И пусть меня накажет тот, /Кто изобрел мои мученья; (Бог допустил встречу М.М. и Б.Т., и рождение Л.!) /Укор невежд, укор людей (Невежды цепляются за предрассудки!) /Души высокой не печалит;.. /Он никому не вверит думы…» (см.: …Кто толпе мои расскажет думы?.. …– … никто!)
  Ни даты, ни комментария нет к стих. «Гляжу на будущность с боязнью /Гляжу на прошлое с тоской /И, как преступник перед казнью, (см. Испанец!) /Ищу кругом души родной!... /Я в мире не оставлю брата, /И тьмой и холодом объята /Душа усталая моя; /Как ранний плод, лишенный сока, (Подтверждает ли он, что он 6-месячный? – М.В.) /Она увяла в бурях рока /Под знойным солнцем бытия. (Душа увяла не от чего-то, зависящего от него, а от Рока!!! См. «Исповедь»: «Таков был рок! – зачем, за что, /Не знал и знать не мог никто…»)  
  Наши комментарии ставят это стих. в один ряд со всем, что написано поэтом, дополняя и уточняя единый образ лирического героя, восходящего к самому поэту. Но если рассматривать каждое стих. автономно, вне связи их друг с другом, то и комментировать их будет невозможно: сплошные тайны и загадки!
  Стих. «Как часто, пестрою толпою окружен» дати¬ровано: «1-е января». «Творч. история стих. доныне является предметом неутихаю¬щих споров между исследователями... был маскарад в Дворянском собрании, где Л. якобы нарушил этикет…» (Висковатый, с. 315-16). «В наст. время установлено, что в Дворянском со¬брании не было новогоднего маскарада… Высказывалось предположение, что выходка Л. все же имела место... и относилась она не к царским дочерям, как это счи¬талось раньше, а к императрице. …». (ЛЭ, с. 215) Так о чем же стих.? 
  «Как часто, пестрою толпою окружен, /Когда передо мной… / Мелькают образы бездушные людей, /Приличьем стянутые маски,..» - для Л. его общество – пестрая толпа! Все безликие – сплошные маски, прячущиеся за приличием! Как будто он не один из них! Так смотрят на среду, чуждую тебе! Все фальшиво, все ряженные, играют в высший свет! Не о маскарадных масках речь и не о маскараде вообще, поскольку поэт окружен ими «часто»! На Кавказе, откуда Л. вернулся чуть больше года, самоценен человек! Здесь же он ничто, если нет титулов или средств!) «Когда касаются холодных рук моих… Наружно погружась в их блеск и суету, /Ласкаю я в душе старинную мечту...» - Формально Л. вынужден принимать условности света! Это не его, это ИХ блеск и суета! «И если как-нибудь на миг удастся мне /Забыться, — памятью к недавней старине /Лечу я… /И вижу я себя ребенком, /и кругом / Родные всё места: /высокий барский дом…» - Не люди родные, не человек родной, не бабушка, не отец, а «места» вспоминает поэт: дом, сад с теплицей, пруд, село, туманы над полями, темную аллею, вечерний луч, желтые листы и… «робкие шаги»! Чьи? Посмотрим далее. «И странная тоска теснит уж грудь мою: /Я думаю об ней, я плачу и люблю, /Люблю мечты моей созданье /С глазами, полными лазурного огня, /С улыбкой розовой…» Тоска, потому что нельзя ни с кем из них поделиться, (нет кругом души родной!) а значит, нельзя освободиться от груза этого, даже сквозь годы! «Странная» тоска, потому что это ребенок думает о своей матери, чей образ он уже не помнит, разве что может создать в мечтах своих. Он плачет, потому что любит ее до сих пор. Поэт, который в данный момент пережил намного возраст матери, понимает, как юна она была, когда ушла из жизни. Оттого и больно! Но с ним остался этот огонь ее глаз и улыбка. Так может смотреть на малыша и улыбаться ему только мать! (Ср.: Нет, чистый ангел не виновен в том…»)
  «…Когда ж, опомнившись, обман я узнаю /И шум толпы людской спугнет мечту мою,.. /О, как мне хочется смутить веселость их /И дерзко бросить им в глаза железный стих, /Облитый горечью и злостью!..» - Обман в том, что он – не то, что о нем думают в свете. Смутить! Открывшись в этом чопорном, манерном, приличьем прикрывающемся обществе, что он не один из них, но среди них! Это действительно дерзость занимать в обществе место, тебе не принадлежащее! Горечь и злость. Только эти чувства и могут превалировать в его положении!
Это то, что испытывал А.П. Ермолов, еще при жизни ставший легендой, но не приблизившийся на великосветских балах ни на йоту к этому избранному кругу! «Я сам забавляюсь моим в Петербург приездом… Весьма необыкновенное дело человеку, дожившему до моего чина, быть не знакомым в столице и в обществе представлять одинокую фигуру с Трухменцами, Башкирами и другими тварями, которые к вам приезжают. Иначе, как по делам, я никуда ни шагу; парады наше дело!.. Люди, разбору коих я принадлежу, есть некоторый род карикатур…» - писал он Арсению Андреевичу Закревскому 5 декабря 1820 г. из Тифлиса. (Махач-Кала 1926, Типо-лит. над. «Терек» Терокрисполкома. Терокрлито, № 910. Письмо № 12) 
  20 марта 1840 г. находясь под арестом, Лермонтов пишет стих. «Журналист, читатель и писатель», в к-ром мы найдем объяснение некоторым своим вопросам:  
  Писатель находится не в творческом, а духовном кризисе: «О чем писать?.. /Бывают тягостные ночи:.. /Болезненный, безумный крик /Из груди рвется — и язык /Лепечет громко без сознанья…/ В очах любовь, в устах обман — /И веришь снова им невольно,.. /Тогда пишу. Диктует совесть, /Судья безвестный и случайный, /Не дорожа чужою тайной, (Тайной матери!) /Приличьем скрашенный порок /(!!! Бабушка прикрыла порок, но он остался…) /Я смело предаю позору; /Неумолим я и жесток... (как писатель! Но как сын он страдает!) /Но, право, этих горьких строк /Неприготовленному взору / Я не решуся показать... (Потому что это глубоко личное. И Лермонтов достаточно за эти 10-12 лет «приготовлял взор» своего читателя,) /Скажите ж мне, о чем писать?..» (если все окрашено личной трагедией!) /К чему толпы неблагодарной /Мне злость и ненависть навлечь, /Чтоб тайный яд страницы знойной /Смутил ребенка сон покойный (как произошло это с ним, ребенком, после чтения дневника матери!) /И сердце слабое увлек /В свой необузданный поток? (См. реакцию Л. на дневники матери: «ошеломлен»! Перестал ходить, бредил…) /О нет!.. /Такой тяжелою ценою /Я вашей славы не куплю (Цена действительно тяжела: Лермонтову это отравило всю жизнь!).  
  Наступил-таки 1841-й и последний год в жизни поэта. «Люблю отчизну я, но странною любовью! /Не победит ее рассудок мой… /Ни темной старины заветные преданья /Не шевелят во мне отрадного мечтанья…» - пишет Л., как видим, думающий о России постоянно, но не находящий в себе тех чувств, которые хотел бы обнаружить. Более того, стихи, посвященные России, ни в какое сравнение не идут со всем тем, что посвящено Кавказу. Русские предания, т. е. – русская история – не трогают его! Может, поэтому он так категорично, хотя и с болью, рвал с ней последнюю связь: «Прощай, немытая Россия, /Страна рабов, страна господ, /И вы, мундиры голубые, / И ты, им преданный народ…» - поэт покидает Россию, не оставляя себе надежды вернуться, иначе он не бросил бы вызов всесильной жандармерии всей страны! «Быть может, за стеной Кавказа /Сокроюсь от твоих пашей, /От их всевидящего глаза, /От их всеслышащих ушей». - Кавказ – спасение для него от всего и от всех! Почему Кавказ? Почему он не сожалеет, что не может уехать в Европу, как о том мечтал Пушкин? Россия для Л. - Азиатчина! Но желание поэта именно на Кавказе скрыться от «всевидящего глаза» и «всеслышащих ушей» императора и великих князей (пашей), выдает то, что царствующему дому Романовых известно его происхождение! Несмотря на то, что Лермонтову на Кавказе грозит явная гибель на «вечной войне», он говорит о Кавказе, как о «стене», которая защитит его, как сына. Так бы оно и случилось, если бы не дотянулись до поэта их длинные руки, о которых он забыл здесь упомянуть.  
  «Благодарность», стих. позднего Л., «в котором… подводится итог отношений поэта с «непринявшим» (!!! – М.В.) его миром… выливаются в дерзко-ироничный вызов богу, основавшему несовершенный и парадоксальный мир… «Ты» (бог) и «Я» (поэт) — два противостоящих друг другу, но равновеликих и могучих духа…» - дается комментарий к стих. в ЛЭ, но то, что казалось уместным в устах исследователя-атеиста в советское время, то не может быть принято, когда обращается к Богу верующий человек, каковым был поэт. «Дал динчуна хастам бо ас» - говорят чеченцы, т. е. благодарю Бога за все… и далее по тексту. Сколько раз на дню мог Бота Шамурзаев произносить эти слова, в том числе и самому Л., пытаясь примирить его с самим собой и с действительностью, поскольку все в жизни происходит только по воле Всевышнего!  
  «Д.С. Мережковский подметил полное или почти полное отсутствие имени Христа в соч. Л. Может, Л. не знал, как он должен обращаться к своему Богу? Возможно, и об этом говорили они с художником Петром Захаровым в часы его работы над портретом поэта. Трехлетним ребенком попавший в православное государство и православную семью, чеченец писал из Парголово своему опекуну Ермолову, в ответ на приглашение на Рождество в Москву: «Вы же знаете, что с тех пор, как я стал осознавать себя, я не разделяю этого праздника с православными…». 
  В этом отношении интересно стих. «Спеша на север издалека…», в котором поэт, обращаясь к Казбеку, просит его: «…Но сердца тихого моленье /Да отнесут твои скалы /В надзвездный край, в твое владенье, /К престолу вечному Аллы. /Молю, чтоб буря не застала… /В ущелье мрачного Дарьяла /Меня с измученным конем… /Но есть еще одно желанье!.. » И это желание застать в живых друзей и братьев «после многих лет» изгнанья, он тоже возносит в своей молитве к Аллаху! Все, что его связывает с северной родиной, это - те, кто «делил молодость» с ним, и если ему суждено по возвращении «наступить на прах родной», то он готов уже сейчас отдать себя во власть Казбека: «Своей метелью, Казбек засыпь меня скорей /И прах бездомный по ущелью /Без сожаления развей». Потому как с Россией его больше ничего не может связывать!
  Лермонтов был «свободолюбивой натурой», - пишет Висковатов. Вырасти в семье, где не было ни у кого свободы выбора: ни у деда Арсеньева, ни у матери, ни у Ю.П.; где превалировал диктат его бабушки над всеми и всем, о каком свободолюбии можно было бы говорить? В такой семье болезненный, некрасивый мальчик должен был вырасти с кучей комплексов, а он вознесся над всеми своими сверстниками, над своим поколением, над обществом, над Временем! Откуда была в нем эта несгибаемость и воля к абсолютной, космической свободе? 
  «…Именно органически присущее поэту свободолюбие, чувства гордости и независимости, вражда ко всякой «нивелировке личностей» сделали его чужим окружавшему его дворянскому обществу, в особенности же высшим, придворным его кругам...» - пишет Висковатов.
  «…Кто с гордою душою родился, тот не требует венца…» - отвечает ему поэт.                                                                                                                                                                                                                           Марьям Вахидова.                                                                      Грозный.  20 сентября. 2008.  

   ИСПОЛЬЗОВАННАЯ ЛИТЕРАТУРА:  

1. Абузар Айдамиров. «Хронология Истории Чечено-Ингушетии». Грозный «Книга». 1991. Редактор И. И. Эльсанов.
2. Анри Труайя - «Странная судьба Лермонтова», роман-биография, перевод с франц., Санкт-Петербург, 2000. (автор монографий о Достоевском /1940/, Пушкине /1946/, Лермонтове /1952/, Толстом /1965/)
3. Висковатов П. А. – «Михаил Юрьевич Лермонтов. Жизнь и творчество». Впервые этот труд был издан к 50-летию со дня смерти поэта в 1891 г. небольшим тиражом. Автор родился в 1842 г. в дворянской семье.
4. Вырыпаев П. А. «Кругом родные все места». Пензенское книжное изд-во, 1963. «На берегу Милорайки» (Л. в Тарханах). Приволжское книжное изд-во, Саратов 1967. Беллетризованные биографические очерки… в основе подлинные факты, реальные люди со многими читатель познакомится впервые.
5. Иванова Т. «Лермонтов на Кавказе». Эссе. Москва. Дет. лит. 1979.
6. Леонид Колосов. «Славный Бейбулат». Историко-биографический очерк. Грозный. «Книга». 1991 г. С. 1-156. Рецензент А. Айдамиров.
7. Лермонтовская энциклопедия. Москва. Издательство « Советская энциклопедия», 1981. Главный редактор В. А. Мануйлов.
8. «Лермонтов в русской критике». 
9. М. Ю. Лермонтов. Избранные сочинения. Библиотека мировой литературы для детей. Москва, «Детская литература», 1994. Выпуск второй. Составление, предисловие и комментарии И. Л. Андроникова.
10. М. Ю. Лермонтов. Поэмы и повести в стихах. Москва, Издательство «Правда», 1984.
  Примечания И. Л. Андроникова.
11. М. Ю. Лермонтов. Сочинения. Т. 1, Москва, Издательство «Правда», 1988. Составление и комментарии И. С. Чистовой. Вступительная статья И. Л. Андроникова. 
Т. 2. М., Издательство «Правда», 1990. Тексты и научный аппарат тома подготовлены издательством «Худ. литер.», при участии Института русской литературы (Пушкинский Дом). Составление и комментарии И. С. Чистовой.
12. «М. Ю. Лермонтов в воспоминаниях современников». Серия литературных мемуаров. Москва. «Художественная литература». 1989.
13. Попов А. В. «Лермонтов на Тереке». Сборник статей «Русские писатели в нашем крае». Грозный 1958. С. 41. Чечено-Ингушское книжное издательство.
14. Салтыков-Щедрин М. Е. «Записки Е. А. Хвостовой. 1812-1841. Материалы для биографии М.Ю. Лермонтова». (Отрывки из статьи) СПБ. 1870. с. 262.
15. Татьяна Толстая. «Детство Лермонтова», Школьная роман-газета, №4/98.


Просмотров: 10637

  Ваш коментарий будет первым

Добавить коментарий
Имя:
E-mail
Коментарий:



Последнее обновление ( 04.09.2009 )